Алексис де Токвиль в знаменитом «Старом порядке» пишет: «Одна вещь удивляет с самого же начала: Революция, чьей целью, собственно, было повсеместное уничтожение средневековых учреждений, разразилась не в тех странах, где эти учреждения лучше всего сохранились, заставляя народ сильнее всего ощущать их обременительность и суровость, но, наоборот, там, где народ ощущал их менее всего».
Токвиль напоминает, что общественный порядок устойчив, пока он внутренне уравновешен: «В феодальную эпоху на дворянство смотрели так же, как сегодня на правительство: налагаемые им повинности терпели в силу предоставляемых им гарантий». Однако, к концу XVIII века во Франции «политическая часть их [феодальных прав] исчезла; осталась только денежная, зато порой весьма возросшая». По мере того, как французские дворяне переставали сами руководить и управлять, бремя их денежных привилегий казалось все тяжелее и тяжелее, «а само их существование становилось непонятным».
Этот урок стоит иметь в виду дважды. Во-первых, когда мы ищем причины мощных общественных сдвигов: они тем более вероятны, чем более очевидной и близкой представляется их участникам предполагаемая цель («Долой!» или «Да здравствует!»). Во-вторых, в терминах сегодняшнего дня можно говорить о социокультурном кризисе в тогдашней Франции – об особого рода ситуации, парадоксальным образом возникающей благодаря переменам желанным и успешным, которые, однако, приводят к целеполаганиям, взывающим к радикальным преобразованиям.
Поскольку участники кризиса располагаются в нем в разных позициях, полное описание кризиса требует аналитической отстраненности. Токвиль писал свою книгу на полувековом отдалении от Французской революции. Труднее тем, кто является современником событий.
Макс Нордау написал знаменитую книгу о кризисе («Вырождение», 1892) изнутри. Он дал убедительную картину повсеместного свёртывания – и в европейском искусстве, и в жизни известных европейцев – нормативных этических и эстетических представлений, которые казались прежде естественными и непоколебимыми. «Целый период истории, видимо, приходит к концу и начинается новый. Все традиции подорваны, и между вчерашним и завтрашним днем не видно связующего звена».
Нордау верил в естественнонаучное объяснение человеческих страстей и с научной отстраненностью описывал сдвиг мировосприятия европейцев – от «классического» рационального к декадентскому – на языке медицины и возникшей тогда психологии. Несмотря на блестящие фактические описания, объяснительный потенциал книжки сегодня не кажется удовлетворительным, хотя как раз естественно-научный подход доктора долгое время вызывал доверие широкой публики. «Положение в современной литературе и искусстве напоминает ему больницу – сколько в них болезненного, ненормального», - замечает во вступительной статье Р. Сементковский. Впрочем, как ему казалось, автор «верит в будущее, построенное на забываемых, но не забытых еще идеалах знания и свободы».
Статья Сементковского называлась «Назад или вперёд?». «Выходит, - диагностировал он кризис Нового времени, - как будто историческое развитие завело человечество в глухой переулок, что оно оказалось перед крепкой и высокой стеной, которую ни обойти, ни пробить, ни разрушить нельзя». Действительно, в конце XIX века в странах европейской культуры началось быстрое омассовление – процесс справедливый, экономически обоснованный и даже неизбежный. Но, «предоставление народной массе широких политических прав» проявилось в новом учении, которое принято было называть государственным социализмом, - писал Сементковский, - «который является прямым отрицанием тех начал общественной свободы, которыми так сильно дорожили, и мы сами, и наши отцы».
Многим еще казалось, что из кризиса можно шагнуть «назад».
Через четверть века я путь к массовому обществу был расчищен Первой мировой войной.
Источник: https://bit.ly/2WXg7CC?fbclid=IwAR0oh6Gqj7QbkGyHYSxGGldETBQgVKNu6sBdr9nVMjN0_xaUaR2TteiYdSk
