среда, 15 июня 2022 г.

М.Найдорф. Кризис культуры. Опыт анализа

 Эссе опубликовано: https://www.koine.community/marknaidorf/%d0%ba%d1%80%d0%b8%d0%b7%d0%b8%d1%81-%d0%ba%d1%83%d0%bb%d1%8c%d1%82%d1%83%d1%80%d1%8b-%d0%be%d0%bf%d1%8b%d1%82-%d0%b0%d0%bd%d0%b0%d0%bb%d0%b8%d0%b7%d0%b0/

понедельник, 16 мая 2022 г.

М. Найдорф. Кризис порядка. Лекция.

Лекция прочитана на еврейском просветительном семинаре "Лимуд-Украина", который из-за русско-украинской войны в этот раз состоялся в Израиле в городе Тверия 13-14 мая 2022 года. 

Ссылка на видеозапись https://m.youtube.com/watch?v=4I9nAFDcw6Y


пятница, 4 февраля 2022 г.

Крушение норм и господство чисел

 

Крушение норм и господство чисел

    0

Марк Найдорф


Способы счета имеют свою долгую историю. Например, выражение длины через время (скажем, «расстояние в три дня пути») было в употреблении как в древних Афинах, так и в средневековой Европе. Но особенно важной процедурой счет стал в физике Нового времени, благодаря которой измерения снабжены теперь точнейшим инструментарием — вместе с общей уверенностью в том, что знание, отчетливо артикулированное на языке математики, является наиболее надёжным и практически применимым (подтверждено опытом расчётов астрономических событий, физических взаимодействий, конструированием машин, сложных сооружений и т.п.). Тогда как знание, не получившее математического выражения, выглядит на этом фоне предположительным или произвольным и подлежит, по мере возможности, калькуляции. Появление количественных методов в гуманитарных науках как, например, в филологии, психологии, истории, педагогике и т.д., не говоря уже о современном маркетинге, является воплощением этого направления умов в сторону научности, обеспеченной счетом.

Встреча высокоточных измерений с обыденной размерностью (заданной свойствами органов чувств человека) в наше время всячески приветствуется. «Калькуляционная» парадигма подсказывает, что чем точнее измерение, тем лучше. Вот, например, бегут олимпийские лыжники эстафетой 4 х 10, а итог таков, что победившая команда преодолела свои 40 км быстрее другой на 0,4 секунды. Это — различие, без приборов не уловимое и, по человеческим меркам, незначительное. Но таковы современные представления, требующие непременно определять победную разницу, хоть и с помощью высокоточных приборов.

А вот пример из повседневности. Сегодня практически у всех есть устройство, которое может сообщить владельцу сумму всех пройденных им за день шагов — по квартире, по пути на работу, в магазин и в магазине и т.д. Веками такое знание было невозможно. И вот прибор есть. А насколько важны его показания — это уже зависит от соответствующих представлений (т. е., от культуры).

В современном мире «оцифрованное» знание дает чувство уверенности, чувство рационального овладения миром. По итоговым цифрам (олимпийский девиз: «Быстрее! Выше! Сильнее!») болельщики точно знают, кто олимпийский чемпион. Шагомер позволяет рассуждать максимально конкретно, что, скажем, «в интересах здоровья следует добавить еще 1 000 шагов в день». Огромное количество ежедневно публикуемых таблиц, рейтингов, информ-визуализаций обслуживают эту потребность в чувстве надежного знания, которое бывает, что возникает у человека, мыслящего о мире посредством чисел.

Но не всё, имеющее меру, может быть измерено инструментально. На это указывает хотя бы подзабытое сейчас слово «чрезмерный». Чрезмерная строгость, чрезмерная любезность, чрезмерное внимание — примеры выражений, отчетливо предполагающих существование общественно принятых представлений о мере, хотя и не данной нам в абстрактно-цифровой форме. В зрелых нормализованных обществах общепринятая мера (культурная «норма») способствует гармонизации культуры и жизни, поддерживает сомасштабность деятельных проявлений человеческих воль. И, наоборот, утрата в обществе безотчетно присутствующих мотивирующих норм, сомнения в них или даже циничное попрание свидетельствует о фазе деформации, кризисе культуры.

Культурная «норма», удерживающая меру воплощения намерений, веками транслировалась традицией вместе с самой деятельностью. А там, где унаследование происходило иначе, воспитание интуитивного «чувства меры» входило в число основных целей социализации (этикет). Как часто бывает, нормативные представления становятся предметом рефлексии на фоне ослабления их регулирующих функций.

В период кризиса культурных норм их функцию частично берут на себя рационально действующие механизмы. Когда суд рассматривает дела о попрании культурной нормы, ему приходится транспонировать проблему в плоскость задачи о численном эквиваленте — материальной компенсации за нанесенную обиду или ущерб репутации.

Еще пример. Представление о высокой значимости семиотически акцентированных фигур, таких, например, что относились к категории «великий писатель», «великий фильм» и т.п. в наше время пересматривают, и для построения иерархии значимости текстов вместо меры их влияния на умы читателей применяют ранжирование по «числу продаж».

В эпохи кризиса заметно снижается норма доверия к миру. Речь идет об интуитивном представлении относительно возросших шансов оказаться обманутым. Это тоже сдвиг культурной нормы по сравнению с той, которая преобладает в упорядоченном культурном пространстве.

В кризисную эпоху шаткость культурных норм касается частной жизни тоже. Мера вежливости представляется расплывчатой — иногда недостаточной, иногда излишней. Например, невнятная мера откровенности или теряющее определенность психологическое «чувство дистанции». Многие в наше время испытывают затруднения в определении действительной меры близости в отношениях с другим человеком (кто он типологически: просто знакомый? добрый приятель? близкий друг?) и на всякий случай предпочитают увеличить психологическую дистанцию — не «беспокоить» приятеля телефонным звонком, без предварительной договоренности в мессенджере (как если бы он был просто знакомый). Любопытно, что американским антропологом Эдвардом Холлом была сделана попытка выразить в метрах межличностную «психологическую дистанцию» — от интимной до официальной — вполне в русле упомянутой «калькулятивной» научной парадигмы.

Разрыхление культурных норм и подмена их формальными критериями, растущее чувство, что вообще-то «всё может быть», если не сформулировать жестко на месте нормы «социально полезное» требование, эти сюжеты дают вполне объективное представление о кризисе культурной системы и о «норме» как категории, пригодной для описания этого кризиса.


Этот текст — отрывок из готовящейся большой работы Марка Найдорфа.


Оформление — картина “Пейзаж (остров Стелла)” Флавио де Марко (2012; источник).

пятница, 17 декабря 2021 г.

The Almanac of Philosophical Essays Volume 2021

 Koine.community:   Today we are proud to publish our first annual volume of the Kοινὴ. The Almanac of Philosophical Essays for the year 2021. The volume can be seen on Koine at https://www.koine.community/wp-content/uploads/2021/12/Volume-2021-Full.pdf?fbclid=IwAR3_OoaZ5Geb_JpCLw5O_Pljp6VeWlFxMo7Wdkh0MIsBeY0TGLuTKIKSoLA



вторник, 14 декабря 2021 г.

М. Найдорф. Чудо и дело.

 

Чудо и дело

    0

Марк Найдорф


Какая странная эта вещь — чудо. Абсолютный позитив! Добавьте слово «чудесный» к имени чего-то обычного, и оно получит знак исключительности — желанной и радостной. Вроде как в этой песенке из мультика:

«Какой чудесный день,
Какой чудесный пень,
Какой чудесный я
И песенка моя». [1]

Определение «чудесный» как бы извлекает из потока привычных явлений особо впечатляющий желанный случай — в любом ряду: чудесное утро, чудесное платье, чудесное лекарство, чудесная беседа, чудесное изобретение, чудесное исцеление, чудесное возвращение и т. п.

И собственно чудо. Оно всегда «является» — в готовом виде, как то, что — к радостному удивлению — (уже) случилось. Во всяком случае, такого слова, которое выражало бы процесс чудо-творения, нет. Есть слово «чудить», но оно противоположно тому, что мы имеем в виду говоря о чуде, например, о картине восхода солнца, величественного явления сил, несравненно превосходящих человеческие.

Обычно, впечатление чуда природы производит то, что схватывается единым взглядом, оставаясь недосягаемым: горы, водопады, безмерный пустынный ландшафт и т.п. [2] Подобно им в ранге чуда оказываются и рукотворные создания — необыкновенные и невероятные, непостижимые здравым смыслом. Мавзолей Тадж-Махал, например.

В отношении чуда важно, что оно явилось сразу и в полном блеске своего результата. Но, если абстрагируются от процесса создания, если процедура отсечена, то чудо неизбежно совмещается с тайной его происхождения. Вот пример.

«Это было безнадежное предприятие, удавшееся чудом,
как о нем и пишут все авторы, прославляющие его,
как событие редкое и неслыханное»,

— находим в одном месте у Макиавелли [3], который, как видим, поворачивает к нам событие его итоговой стороной: что бы там ни было, главное, что оно удалось.

Самым общеизвестным примером чуда, наверное, может служить библейское чудо миро-творения — описанное без какой-либо процедуры, по одному только слову: «И стал свет».

Интересно, что Рамбам в «Путеводителе растерянных» считает нужным объяснить отсутствие процедурных подробностей:

«Явить смертному всю мощь Начального творения невозможно
и потому Писание говорит тебе словами, скрывающими тайну:
«В начале сотворил Бог». <…>
И речь обо всем этом ведется многозначными выражениями,
дабы толпа восприняла их в смысле, соответствующем
мере ее понимания и слабости ее
интеллектуальных представлений».[4]

В Древности сложился известный список «семи чудес света». В энциклопедии отмечается, что это — «описания самых грандиозных, самых великолепных или в техническом смысле самых поразительных построек и памятников искусства». Чудо, таким образом, категория оценочная, и относится оно к впечатлению, которое зависит не только от свойств объекта. Эффект чуда знаменитая древнеегипетская пирамида производит тем больший, чем меньше мы мысленно связываем ее восприятие с неизбежно долгим и мучительным процессом ее строительства. Чудо должно «являться» и как бы само собой. Этой логике лучше всего отвечает описание «Висячих садов Семирамиды» — факта восхитительного, но исторически не подтвержденного, однако же устойчиво входившего в разные варианты древнего семичленного списка. И это обстоятельство роднит чудо «висячих садов» с легендарными, сказочными и мифическими чудесами, где процедура элиминирована в принципе, например, по модели чудесного оборотничества: «ударился Иван-царевич оземь и обернулся коньком-горбунком!»

Чудо, таким образом, должно быть явлением, непостижимым по масштабу и не сделанным, а как бы самопроисшедшим. Это разделение сделанного и чудесного отчетливо присутствует в описании строительства евреями походного храма (скинии) в главе 40 библейской книги Исход. Там описывается как Моисей с мастерами, выполняя инструкцию Всевышнего, совершил множество конкретных трудовых действий: взял, положил, поставил, повесил, распростер, смазал… Строительство скинии в библейском повествовании представлено как обычная, хоть и сложная ремесленная работа. Но по окончании её явилось чудо: «И покрыло облако скинию собрания, и слава Господня наполнила скинию».

Многосложная природа чуда, в котором сочетается впечатляющий масштаб, самопричинность и восхищение, оставляет каждый такой случай под вопросом. Вот ведь, работают на других планетах приборы-посланцы с Земли — недавняя еще фантастика, — но под перечисленные критерии их миссия не попадает. Похоже, что в наш век всеобщей веры в технологию дела для чуда уже не осталось места.


Примечания:

  1. К/ф «Песенка мышонка» (1967), слова Е. Каргановой
  2. См., например, материал BBC «Семь самых необычных природных явлений на планете» <https://www.bbc.com/russian/vert-tra-37177120>
  3. Макиавелли, Никколо, Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. Глава шестая. О заговорах в: Макиавелли, Никколо. Государь. Сборник (М.: АСТ, 2009).
  4. Маймонид. Путеводитель растерянных (Москва-Иерусалим: Мосты культуры. 2010), 25.

вторник, 16 ноября 2021 г.

М. Найдорф. В защиту предрассудков

 

В защиту предрассудков  

    0

Марк Найдорф


Один из распространённых в наше время предрассудков состоит в том, что «у каждого свой взгляд на мир», или, сказать иначе, «у каждого своя картина мира». «Предрассудок» здесь правильное слово, оно обозначает нечто, присутствующее в уме до начала рассуждения. Но в традиционном сочетании «предрассудки и заблуждения» это слово приобрело отрицательный смысл. И это верно, если речь идет о научном знании, где мнение, сформулированное прежде опыта, весит мало, и опираться на него рискованно.

Но в обычной жизни можно найти много примеров разнообразных и весьма полезных предрассудков, мотивирующих, например, к здоровому образу жизни, экологическому поведению или социальной справедливости. Чтобы избежать негативного смысла слова «предрассудок» для такого самоочевидного знания, употребляют иногда другие слова: убеждения, базовые представления, «пресуппозиции» и т. п.

«У каждого своя картина мира» — пример базового представления, предрассудка, не всегда осознаваемого явно. Такие имеют значение, скорее, не сами по себе, а в суждениях, которые на них опираются. Скажем, из данного предрассудка может следовать чувство фатальной невозможности понять другого человека. Базовое представление, таким образом, может многое объяснить в области душевных движений и действий.

Во времена Пушкина в высших общественных кругах практиковали вызов на дуэль, причем, иногда по поводам, которые нам теперь кажутся малообоснованными. Да и сама дуэль как способ преодоления проблем в отношениях между людьми, представляется сейчас мерой диковатой: ну что же убивать из-за обиды!

«Дуэль, — пишет Юрий Лотман, — представляет собой определенную
процедуру по восстановлению чести и не может быть понята
вне самой специфики понятия «честь» в общей системе
этики русского европеизированного послепетровского дворянского общества».

Это значит, что в основе дуэли лежит пресуппозиция (базовое представление, предрассудок) о «чести», которая в современном обществе отсутствует.

«Естественно, — подтверждает Лотман, — что с позиции,
в принципе отвергавшей это понятие,
дуэль теряла смысл, превращаясь
в ритуализированное убийство». [1]

Этот пример хорошо иллюстрирует мысль, что из-за разных базовых представлений люди в разных обществах по-разному действуют даже в сходных ситуациях. Но и сами общества можно различать как раз по тому, какие базовые представления (пресуппозиции, предрассудки) господствуют и мотивируют людей в их выборе того, как следует поступать.

Известно, например, что объявление публичной казни способно было привлечь внимание массы простых обывателей. Причем, не только в далеком уже прошлом. Еще в 1939 году в Версале на центральной площади посредством гильотины казнили серийного убийцу. Эта казнь, которая была, кстати, последней публичной казнью в Франции, происходила в присутствии большой толпы, собравшейся как будто на представление.

То, что в разные времена народ валил смотреть на казни, общеизвестно. Но то, что сменилось, — это поведение властей, считавших когда-то полезным для профилактики преступлений «примерное наказание» приговоренных, а сейчас в большинстве стран, отказавшихся от смертной казни вообще. Можно по-разному объяснять эту перемену, но любое логическое построение в конце концов упрется в новое базовое представление о сущности человеческого, неявно полагающие иную грань допустимого и недопустимого в современном обществе.

На фоне этих и других примеров поведения, восходящих к базовым представлениям, приходится задуматься и о том, как может существовать «у каждого своя картина мира», то есть представление, которое никак не может сложиться на основе только личного опыта. Хотя все люди разные, и в этом нет сомнения, различия и общность черт у людей одного общества, одного времени, одной цивилизации и т. д., по-видимому, сложно сплетены и не поддаются однозначному определению. Добавим, что нынешний небывало коммуникативный век как раз изобилует контактами индивидов и групп, между которыми существуют порой конфликтогенные различия базовых представлений.

Всё это создаёт особое проблемное поле, именуемое «культурой» и соответствующую область исследований — культурологию, которая посвящена осознанию всей этой сложной системы сменяющихся и взаимодействующих «предрассудков», мотивирующих людей так или иначе представлять мир и себя в нем и действовать соответственно.


Примечания:

  1. Лотман, Ю. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). Искусство – СПБ, 1994. Глава «Дуэль».

четверг, 28 октября 2021 г.

М. Найдорф. Проблемность в человеческом мире

 

Проблемность в человеческом мире

    0

Марк Найдорф


По-русски можно сказать «озадачить» или «озадачиться», но нельзя сказать «опроблемить» («опроблемиться»). Языковой субъект явно различает между переходностью задачи и непереходностью проблемы, хотя далеко не всегда можно услышать внятное разъяснение их различия.

Задача обычно выглядит как задание преобразовать ситуацию, начальное и конечное состояние которой и метод преобразования более или менее ясны: например, переместить груз, отыскать причину, исчислить величину и т. д. Тогда как проблемой называют описание ситуации, отличающейся от задачи как раз дефицитом представления о процедуре, из-за чего проблемная ситуация исходно выглядит неразрешимой. Иначе говоря, обе они — и задача, и проблема — возникают вместе с целепредставлением, но проблема отличается необходимостью найти (изобрести) способ достижения цели, после чего неразрешимая (проблемная) ситуация обратится в разрешимую (задачную).

Задание задачи в виде цели в рамках определенной ситуации может быть дано кому-то, самому себе или кем-то другим, кто имеет на это полномочия. Проблема же — в ее вопросительной сути: не может быть делегирована исполнителю, потому что, если вы нанимаете или даже принуждаете кого-то, то вы хотите, чтобы он выполнил определённую процедуру, а в проблемной ситуации процедуры как раз пока ещё нет.

Поэтому, в отличие от задачи, проблема не может быть безличной. Ваша проблема — это проблема, возникшая перед вами, его проблема — та, что встала перед ним, и она — не ваша проблема. Скажем, для кого-то обретение партнера для брака, при отсутствии внятных процедур сватовства, создает проблемную ситуацию, а для кого-то, кто и без сватовства обошелся, проблемы тут нет. Кстати, нередко то, что именуют «проблемой», является лишь добрым пожеланием, хотя, строго говоря, так следовало бы обозначать только ситуацию экзистенциального тупика.

Индивидуальная природа проблемности вполне соответствует индивидуальной «авторской» природе деятельности, как ее понимали в Новое время: здание возводит бригада строителей, но только перед архитектором стоит проблема, как быть, если длина балки перекрытия меньше необходимого расстояния между стенами. По классической схеме войну ведет командующий, военачальник (король, император), а не солдаты под огнем противника. В наше время, когда говорят об ответственности, скажем, гендиректора компании, имеют в виду, что проблемы в деятельности компании — это его проблемы, хотя пострадавшими могут оказаться все ее сотрудники. Проблемными, таким образом, оказываются ситуации, возникающие в процессе деятельности — у того, кто выступает субъектом этой деятельности.

Но в современных массовых обществах, где социально значимая деятельность часто распределена между неопределенно большим количеством акторов, медиа помещают в центр внимания «общественные (социальные) проблемы», имеющие совсем другую природу. Так называют теперь темы больших информационных кампаний, имеющих целью склонить множество неизвестных друг другу людей самостоятельно и добровольно действовать сходным образом: проголосовать, подписать петицию, послать чек, что-то купить или посетить мероприятие и т. д., чтобы устранить «проблему». Например, чтобы остановить «потепление климата», сократить (кто еще помнит) «озоновую дыру над Антарктидой», запретить «генно-модифицированные продукты» или предотвратить «загрязнение окружающей среды». В медиа звучат и другие социальные проблемы: «борьба с социальными сетями», «иссякающие природные ресурсы», «опасности Искусственного интеллекта», «Big Data и система глобальной цифровой слежки», грядущий крах пенсионной системы в связи с ростом относительного числа пенсионеров («проблема старения населения») и, одновременно, «проблема лишних людей», для которых скоро не найдется никакой работы,  и т.д. Всё это вместе заставляет думать, что к идее проблемы необходимо относиться с необходимой строгостью как к понятию, «которое всегда подлежит проверке относительно уместности его применения в каждом конкретном случае» (С. Хилгартнер, Ч. Л. Боск. Рост и упадок социальных проблем).

Как видим, общим и решающим в выдвижении задач и проблем является целепредставление, усмотрение того, что должно быть на месте того, что есть. В простейшем и самом типичном случае целепредставление воспроизводит уже известное. Рутина легко делает вчерашнее будущим. Заготовка дров на предстоящую зиму веками составляла задачу, подтвержденную опытом прошедших поколений. Но именно задачу. А появление проблемных ситуаций происходит вместе с нарушением повторности, когда проблемная цель рисует то, чего раньше не было.

Систематическое преодоление повторности стало одним из признаков «проектной культуры» Нового времени. Большинство достижений этой эпохи — результат творческого разрешения научных, художественных и предпринимательских и других авторских проблем. Авторское творчество продолжает продуцировать новации и в нынешнюю эпоху, но теперь массовым интересом владеют драматически (по катастрофической модели) представленные «социальные проблемы». Кроме того, похоже, что новейшие «социальные проблемы» играют еще одну важную роль. Они всё более ориентированы футуристически, включают заботу о будущем в горизонт современности.

В итоге разросшееся по смыслу понятие «проблема» остается сильнейшим знаком творческой свободы человека, который сам задает себе цели, согласно своим представлениям о лучшей жизни, и принимает этот свой вызов найти способ сделать то, чего никто и никогда раньше не делал.